К чему снится чума и украденные жизни в плену искусственности.

Ты говорила не про озеро вообще. Ты говорила про них. Про тот вечер, когда вас было трое. Твои слова были не рассказом — они были переносом. Внезапно я не слышал гула Коридора. Я слышал хруст гравия под колесами, жужжание москитов у темной воды и приглушенный бас из колонок. Ты обронила обрывки, но они впились в меня, как занозы: соленый вкус кожи на сгибе локтя, влажный пар от озера, смешивающийся с потом, запутанность конечностей в полутьме, где не поймешь, чья это рука. Смех, который задыхался в поцелуе. Ощущение порочной, всепожирающей свободы. «Это была чума», — сказала ты, и твой голос дрогнул от силы того воспоминания, а не от стыда. И я был там. Не как наблюдатель. Я чувствовал под ладонью шершавость старого пледа на полу, вдыхал пыльный запах сосновых бревен, смешанный с вином и духами. Видел, как свет от проектора играет на твоей спине. Я был тем третьим. И тем вторым. Я был поглощен этим вихрем, который ты развернула передо мной. И от этого стало невыносимо тесно. Меня охватила ярость от несправедливости. Как ты можешь хранить в себе такое обжигающее солнце, когда вокруг — только холодный свет люминесцентных ламп и багровое зарево от огненных ям? Ты носила в себе целый мир, где люди теряют голову от избытка жизни. А мы здесь… мы всего лишь операторы за стеклом. Даже если мы не держим винтовку. Мы просто едим суп, пока по конвейеру плывут и гаснут чужие, давно украденные жизни. Мне хотелось крикнуть: «Замолчи!» — потому что твое воспоминание было слишком живым. Оно обнажало всю нашу искусственность, всю жалкую пародию. И как будто система, почувствовав эту слабину, тут же нанесла удар. Резкая, режущая сирена смены ворвалась в бар, разрывая хрупкую пленку нашего разговора. Магия лопнула. Все зашевелились, стали сноровисто допивать, хватать куртки. Мы встали. Напряжение от недоговоренного повисло в воздухе гуще дыма.